Теннис большой и настольный

Александрийская школа настольного тенниса — тел +38 066 2801614

Теннис большой и настольный - Александрийская школа настольного тенниса — тел +38 066 2801614

Зііачснис состязаний

 

 

В

современном западном обществе не утихают споры о таком предмете, как соперничество, или конкуренция. Одни возводят это понятие на пьедестал, считая, что именно дух состязательности лежит в основе западной цивилизации с ее процветанием и прогрессом. Другие считают, что конкуренция — это плохо, что она всегда противопоставляет одних людей другим и потому дробит общество на отдельные атомы, что она порождает враждебность между людьми, подрубает основы сотрудничества и таким образом снижает эффективность общественной деятельности. Сторонники конкуренции предпочитают такие виды спорта, как, например, футбол, бейсбол, теннис или гольф. Те же, кто трактуют состязательность как пропаганду враждебности, питают уважение к тем формам развлечений, где нет места конкуренции, — к серфингу, фрисби или джоггингу. Если же они все-таки играют в теннис или футбол, то сразу оговаривают свою позицию, заявляя, что хотели бы обойтись без соперничества. Их символ веры звучит так: сотрудничество лучше, чем соперничество.

Убежденные противники состязательного духа имеют в запасе развернутую аргументацию. Мы уже говорили в предыдущей главе: мир полон свидетельств, показывающих, что, попав в условия конкуренции, люди зачастую просто звереют. Трудно отрицать, что для многих состязания — всего лишь арена, где можно выпустить на свободу собственную агрессию, лишь площадка, где можно померяться, кто круче, сильнее или умнее. Понятно, что, победив соперника, можно установить свое превосходство над ним — и не только в области игры, но и в общечеловеческих отношениях. При этом мало кто понимает, что потребность в самоутверждении проистекает из чувства незащищенности и из сомнений в собственных силах. Насколько вы не уверены в себе, настолько и нуждаетесь в демонстрации собственных сил — как перед собой, так и перед окружающими.

Именно когда состязательная ситуация эксплуатируется в таком ключе, когда ее используют как средство для возвышения над окружающими, наружу выходит самое худшее, что кроется внутри человека. Даже заурядные страхи и огорчения приобретают космический характер. Если я втайне опасаюсь, что недостаточно красивая игра или мой проигрыш в матче будут для всех означать, что я не тяну на образ настоящего мужчины, тогда, естественно, теряя очки, пропуская мячи, я буду злиться на себя на самом полном серьезе. И разумеется, такая напряженность вряд ли позволит мне играть в полную силу, реализуя все свои возможности. Вместе с тем никакие состязания не вызовут у вас проблем, если в качестве ставки в игре вы не выставляете ваше самоуважение.

Я имел дело со многими детьми и подростками, которые стали жертвами предрассудка, будто их человеческая ценность напрямую связана с тем, насколько хорошо они играют в теннис или насколько преуспели в других занятиях. Зачастую для них вопрос хорошей игры и победы в состязаниях становится вопросом жизни и смерти. Они постоянно пытаются измерять свои достижения, используя в качестве мерной шкалы сравнение с тем, как играют в теннис их друзья. Похоже, многие из них верят, что, только став лучшими, став победителями, они будут достойны столь необходимых им любви и уважения. Многие родители передают эту веру по наследству своим детям. Однако, когда они учат детей измерять, оценивать собственную значимость в соответствии со своими способностями и достижениями, они забывают об истинном, бесценном величии, присущем каждому индивиду. Те дети, которых научили оценивать себя таким образом, зачастую вырастают людьми, для которых стремление к успеху затмевает все остальное. Трагичность этого предрассудка состоит не в том, что они, может быть, никогда не добьются успеха, а в том, что не дождутся ни любви, ни даже самоуважения, которые, как им обещали, должны этому успеху сопутствовать. Более того, целенаправленное стремление к такому успеху, к достижениям, которые легко измерить, приводит, как это ни прискорбно, к забвению тех человеческих качеств, которые измерению не подлежат. Бывает, у преуспевающего человека не находится ни времени, ни желания полюбоваться красотами природы, не обнаруживается способности, чтобы выразить свои нежные чувства, обращенные к любимому человеку, не хватает мудрости, чтобы задуматься о цели собственного существования.

В то время как одни попадают в психологическую ловушку, обрекающую на вечное стремление к успеху, другие встают в позу отрицания подобных ценностей. Указывая на вопиющую жестокость, на духовную ограниченность культурного стереотипа, в котором принято восславлять победителей и презирать посредственность, даже если она обладает неоспоримыми достоинствами, они со всем неистовством обрушиваются на дух состязательности.

Особенно страстно выступает на этом фланге молодежь, настрадавшаяся под гнетом родителей и общества, назойливо требующих «конкурентного поведения». Обучая такую молодежь, я часто наблюдал у них тягу к поражению. Они, казалось, ищут проигрыша и не совершают никаких усилий для победы или успеха в любой другой форме. Они как бы устраивают забастовку. Отказываясь от усилий, они всегда могут заявить о своем алиби: «Может, я и проиграл, но это не в счет, потому что на самом деле я и не пытался победить». При этом обычно замалчивается такой нюанс: молчаливое предположение, что если бы они и в самом деле ввязались в состязание, но при этом проиграли, то это было бы «в счет». Ведь так они признали бы, что этот критерий служит мерой их достоинств.

На самом-то деле подобная позиция не так уж далека от позиции человека, который ввязывается в состязания для того, чтобы самоутвердиться. Все это шуточки нашего «эго», нашего «первого Я». В обоих случаях основой служит ложная посылка, что наше чувство самоуважения зиждется на том, сколь успешно мы действуем в сравнении с окружающими. В обоих случаях слышен страх, что после этого сравнения результат будет неутешительным. Новый смысл в состязании мы сможем обнаружить только тогда, когда рассеются страхи, лежащие в основе многих наших горестей.

Прежде чем я пришел к своим нынешним взглядам, мое отношение к состязаниям и конкуренции успело претерпеть немало изменений. Как я уже рассказывал в предыдущей главе, меня воспитали с верой в конкуренцию, так что хорошая игра и тем более победа значили для меня чрезвычайно много. Я утратил вкус к состязаниям только после того, как занялся исследованием «второго Я» и свойственного ему процесса обучения применительно и к тренировке, и к игре. Вместо того чтобы пытаться победить, я решил просто добиться красивой, безупречной игры. Иначе говоря, я ввязался в чистый вариант игры «в совершенство». Согласно моей теории, мне уже было не важно, насколько совершенны мои действия в сравнении с игрой противника. Мое дело — полностью погрузиться в стремление к совершенству ради него самого. Прекрасно! Будем на корте танцевать вальс, удивляя всех своей пластичностью, точностью и «изощренностью».

Впрочем, чего-то в этой схеме явно не хватало. Я отказался от стремления к победе, и в результате мне часто не хватало столь необходимой в этой игре решительности. Я опасался, что через стремление к победе на сцену снова вылезет мое «эго», однако в один прекрасный момент я задался вопросом: а нельзя ли придумать такую мотивацию, как неэгоистичное стремление к победе? Может, найдем такую устремленность к победе, которая не грозила бы интрижками нашего «эго» и не влекла за собой характерные для них страхи и огорчения? Неужели воля к победе всегда должна значить только одно: «смотри-ка, а я круче, чем ты»?

Как-то раз я прошел через любопытное переживание, которое неожиданным образом убедило меня, что игра ради одних только красоты и совершенства — это еще не весь теннис. Месяц за месяцем я ходил за некой девушкой, пытаясь назначить ей свидание. Дважды она мне уже отказала, но каждый раз за этим стояла вроде бы уважительная причина. Наконец я все-таки изловчился пригласить ее на ужин. В день свидания, когда я только-только отпустил своих учеников, один из тренеров предложил мне сыграть пару сетов. «С радостью, Фред, — ответил я, — но только в другой раз. Сегодня я занят». Как раз в этот момент кто-то сказал, что во время тренировки мне звонили. «Обожди-ка, Фред, — замешкался я, — может, мы еще и сыграем, если это тот самый звонок, которого я опасаюсь. Так что потерпи минутку». Получилось, как я и ожидал. Снова в оправдание отказа была заявлена вполне уважительная причина, девушка была столь вежлива, что я не посмел даже рассердиться. Лишь повесив трубку, я ощутил ярость. Схватив ракетку, я ринулся на корт и начал с такой злобой колотить по мячу, какую за собой раньше не замечал. Как ни странно, большая часть мячей летела туда, куда надо. К концу матча приступ бешенства еще не прошел, да я и не пытался его обуздать — так и играл, пока злоба не вышла сама собой. Даже в критические моменты я

Я

играл с несвойственной мне решимостью, азарт не утих, даже когда я уже побеждал, причем с большим отрывом. На самом деле это была та самая игра «с сорванной башней». Неким загадочным образом озлобленность вывела меня за привычные рамки — я забыл про осторожность. После матча, когда Фред жал мне руку, он ничуть не выглядел огорченным. Так уж сложилось, что в тот вечер его занесло прямо в центр урагана. Справиться с ним он, конечно, не смог, но изрядно повеселился, пытаясь не дать себя в обиду. Я играл так хорошо, что ему, похоже, было приятно на это смотреть. Судя по всему, он даже рассчитывал на некоторую благодарность, что помог мне подняться до такого уровня. И был прав: благодарность он заслужил.

Я, естественно, не пытаюсь здесь доказать, что игра в состоянии ярости — это ключ к победе. Если и есть такая штука, как «ключ к победе», то в тот вечер ключом послужило то, что я играл искренне. В тот вечер я был действительно зол, но не стал лицемерить и адекватно выразил свою злобу средствами тенниса. Мне это понравилось, а кроме того, это ведь подействовало!