Теннис большой и настольный

Александрийская школа настольного тенниса — тел +38 066 2801614

Теннис большой и настольный - Александрийская школа настольного тенниса — тел +38 066 2801614

И СНОВА… ТРИ ИМЕНИ

Не конец 1991 года и Беловежская пуща, а уже 1989-1990 годы расчленили страну, где мы родились. Время не только намечало новые границы — стали разрываться отношения и между людьми. В той обостренной ситуации многие неожиданно стали проявляться совсем с иной стороны. Пусть я перестала возглавлять сборную СССР, пусть я уехала работать в Англию, но мои друзья остались моими друзьями навек. Известно выражение: не хочешь терять друзей, не давай им ни денег, ни советов в любви. Случилась довольно неприятная история, когда Теймураз Какулия, мой товарищ, прекрасный тренер, человек, помогавший мне создать сборную команду страны, единственный тренер Лейлы Месхи — порвал с ней все отношения. Я оказалась в сложном положении. Я хорошо отношусь к Лейле и как к девочке (а теперь уже маме двух малышей), и как к игроку, достигшему высоких результатов, но не могу сбрасывать со счетов и дружбу с Тимуром, причем с юных лет. Порой дело доходило до абсурда, нельзя, чтобы разговор с одним увидел второй. Мне казалось, это травмировало их обоих. Когда Тимур просил меня как-то вмешаться, я отказалась — мне было сложно разобраться в произошедшем.

Может быть, каждый по-своему из них и прав и виноват в одинаковой степени. Наступили новые времена, к которым никто из нас не был готов. Если бы существовал контракт между Месхи и Какулией, стандартная вещь для Запада, не возникла бы между ними и ссора. Существовал бы сейчас Советский Союз, у них бы тоже не было проблем.

Я думаю, вал коммерции, который нас накрыл, не дал времени для осмысления. Теперь и я считаю, что контракт должен быть обязательно, он сразу упрощает отношения. Конечно, можно потом сказать: "Ой, я попросила сто долларов, а надо было триста". Ну что ж, это твои сложности, значит, ты неправильно составила свой контракт. Любые действия должны

Быть профессиональны.

Кстати, пару лет назад в Англии мой контракт пересматривался. Я села изучать его со своим адвокатом, уже упомянутым ранее Филом Де Печиотто, и он мне говорит: "Оля, давай рассуждать логически, на что мы согласны". — Я говорю: "Вот этот пункт — реальный, потому что нельзя больше просить, а вот этот нереальный". — "Я с тобой согласен, в делах должна быть реальность". Дальше, видя мое положительное отношение к размеру цифр или убедив меня, что эти величины правильные, Фил вел контракт к подписанию.

Но разрыв с любимой ученицей — не единственное несчастье, обрушившееся на Тимура. То, что с ним случилось, ударило нас как громом среди ясного неба. Тимур плохо себя чувствовал, у него все чаще и чаще болела спина. У всех нас, бывших спортсменов, очень часто болят спины, и порой не знаешь, то ли это мышцы потянуты, то ли позвоночник не в порядке? Однажды в Москве Тимур приехал к нам домой и сказал, что ему посоветовали сделать анализы в Англии. Действительно, в Англии анализы делают качественно. "Давай как-то это организуем", — попросил меня Какулия. Мы вместе приехали на турнир перед Уимбл-доном — это был Истборн, пришли к врачу турнира посоветоваться. Тот сразу предложил Тимуру сделать то-то и то-то, а во время Уимблдона обещал уже дать ответ.

Шел 1990 год. Июнь. Первый год, когда Витя впервые выехал со мной за границу и сразу на Уимблдон. Мы жили не в гостинице, а снимали маленький дом. Сидим вечером, пьем чай, с нами жилплощадь делила Аня Дмитриева с сыном Митей, как вдруг открывается дверь и передо мной встает Джорджина Кларк. Кто такая Джорджина Кларк? Она от УТА работает директором на различных турнирах, в том числе руководила раз и московским, а на Уимблдоне жила около меня. Что же происходит, если она, англичанка, пришла, не предупредив, вечером ко мне домой? Правда, Джорджина пыталась мне позвонить, но ей сказали, что мой телефон отключен. Она передала, чтобы я срочно позвонила врачу Уимблдона. Я звоню, и тот мне объясняет: "Какулия должен завтра же улетать в Москву, у него в любой момент может треснуть позвоночник". Мы в шоке. Оказывается, у Теймураза что-то вроде кисты, огромный нарост на позвоночнике. Я села. Сижу и думаю, сразу сто пятьдесят мыслей в голове. Смотрим с Аней друг на друга, встать невозможно, потому что, если встанем, надо идти, искать Тимура. Какулия жил в гостинице. Но где его гостиница? Отель у него такого уровня, что в номере нет телефона. А завтра Месхи играет матч. Как сказать ему: "Не поднимай ничего, никаких тяжестей"? Он же каждый день берет с собой теннисную сумку. И я должна ему сказать диагноз накануне первого матча Лейлы на Уимблдоне!

Как я понимаю, когда мы утром все встретились на кортах, на моем лице столько всего оказалось написано, что мои девицы хором заголосили: "Ольга Васильевна, что случилось?" Я ответила им, что ничего. Но Тимура я не могла обманывать. Правда, начала я с другого: "Тимур, я пойду посмотрю, как там у нас с обратными билетами?" Хорошо, что в тот день Уимблдон посетил тогдашний представитель Аэрофлота в Лондоне, Виктор Илюхин, с которым у нас сложились дружеские отношения. Я к Илюхину: "Тимурику нужно срочно сделать билеты обратно в Москву" (времена стояли советские, значит, с билетами существовал постоянный напряг, да и летать разрешали только Аэрофлотом). Объяснила ситуацию. Илюхин: "О чем ты говоришь? Мы отправим его, как только вы скажете, и машину за ним пришлем". Оставалось самое трудное — объявить диагноз Тимурику. Как я его из себя, отведя Тимура в сторону, сумела выдавить, не знаю, как и не знаю понял ли он до конца, о чем я лепечу, но, наверное, понял, во всяком случае его лицо после разговора со мной выражало еще больший ужас, чем мое. Лейла Месхи проиграла матч сразу. Конечно, я виновата в том, что не смогла скрыть своего страха, из-за чего пострадала Лейла. Но рисковать по сути дела жизнью человека я тоже не могла. Какулия на следующий день улетел в Москву, Лейла еще осталась играть пару.

В Москве Тимур сразу лег в больницу, и ему требовалось специальное лекарство, которого в Совет-ском Союзе, естественно, не было. Той осенью в столице первый раз проходил женский международный турнир. Накануне я позвонила своему другу в Англию, попросила его, чтобы он взаймы купил это лекарство. Рецепт я выслала в Лондон, без него мой английский приятель ничего не мог сделать. Естественно, русский рецепт надо переписать. Поехали к тому же самому врачу в Уимблдоне. Что может быть в жизни важнее, чем друзья? Доктор переписал наш рецепт на английский. Наш друг Джон Томпсон купил лекарство. Но теперь полагалось найти возможность передать его в Москву. А в те годы это не так-то легко было сделать. Бдительные таможенники отбирали все, что могли отобрать. Я звоню в УТА, спрашиваю, кто из медиков приезжает в Москву на турнир. Выясняется, летит такая-то, и ей вручают лекарство для Какулии. Наконец препарат попадает в Москву, но самое главное, он помогает Тимуру, тот стал лучше себя чувствовать. В конце концов Тимур поправился и даже поехал работать на Кипр, а сейчас вновь тренирует в Тбилиси, хотя со здоровьем у него не блестяще.

Тимуру старались помочь многие, но важнее всего оказалась помощь Шамиля Тарпищева, который организовал для Какулии немалую материальную помощь. Попав на больничную койку, Тимур, конечно, нуждался. Чем мы можем зарабатывать? Только двумя способами: или сами играем, или подкидываем тем, кто играет. У меня так удачно сложилось, что мне не пришлось кидать "чайникам" мячи. Во всяком случае пока. Но мало ли что может случиться. Тогда я буду работать обычным тренером. Сейчас тренер и за границей, и у нас это не тот, который хорошо и правильно говорит, а хорошо и правильно показывает. Тимуру так работать сейчас сложно. Когда мы виделись последний раз, он рассказал мне, что организовал свою школу, несколько молодых ребят-тренеров, те, что учились у него, ему помогают. В общем как-то жизнь наладилась. В прошлом году Тимур уже выглядел неплохо, правда опирался на палочку. Он постоянно должен проходить курс лечения, причем очень недешевый курс.

Марине Крошиной в спортивной жизни не очень повезло. Не повезло с украинской федерацией, с тренером, который ее вырастил, не повезло и с послед-ним наставником, Владимиром Камельзоном. Но причина этих невезений, как мне кажется, заложена все-таки была в том, что она боролась больше за материальную сторону жизни, нежели за творческую, к которой она тяготела куда как больше.

Для Марины явно был более подходящ теннис на земляном корте, но она всегда играла на траве, где чувствовала себя неуютно. И в жизни у нее получалось в общем-то так же, как и в теннисе. Хотя она и побеждала на детском Уимблдоне, естественно, на траве, но по большому счету ее стихия — грунт. Но Марина никогда не играла первенство Франции, потому что туда посылали на две недели, а командировка на Уимблдон занимала четыре. Угадайте с первого раза, где суточные больше? Возможно, я и ошибаюсь, но мне казалось, что и ее муж, и Камельзон в этом отношении на нее немного давали, хотя, что спорить, конечно, Уимблдон престижнее, чем первенство Франции.

Сейчас, как тренер с большим стажем, я понимаю, что, если бы Марине делали специальный график, предусматривающий игру на земле, не сомневаюсь, на ее долю пришлось бы значительно больше побед. Но в наши годы поехать в один год туда и туда считалось слишком жирно. Я одна играла и на первенстве Франции, и на Уимблдоне. А Марине разрешалось выбирать что-то одно.

Ее теннис сильно отличался от моего. Мой стиль считался модным, атакующим, с выходами к сетке, зато Марина имела самое ценное в теннисе качество предвидение. Может, природа, компенсируя свои просчеты, награждает этой способностью "медленных" игроков. Я пишу медленных в кавычках, потому что скорости "медленного" профессионала для обычного любителя колоссальные. Игра Марины аналогична игре Хингис, конечно, не в таких идеальных пропорциях, но она, как и Мартина, демонстрировала такое же изумительное чувство мяча. Я вспоминаю, как с ней играла: только замахнешься, она уже там, куда ты собиралась послать мяч. Я это помню как никто, потому что довольно долго Марина считалась единственной моей соперницей в стране и в классификации стояла под номером "два".

Передо мной обложка английского теннисного журнала, на ней крупно Хингис, я в ее лице вижу черты Марины, пожалуй, даже не черты, а просто сходство. Они и в жизни очень похожи, обе с одинаковыми странными, не сходящими с лица улыбками. Даже ногой Мартина "подгребает" точно так же, как это делала Марина.

Марина Крошина ничего не дорабатывала до конца. А возможно, ее неправильно направляли, как знать. Но она всегда оставалась интересным мастером, и легко сыграть против нее никогда не получалось. Марина — творческая натура, она часто грезила, другими словами, ее посещало невероятное количество идей, которые трудно назвать реальными. Если на корте чувство реальности она никогда не теряла, то в жизни ничего похожего не получалось. Что я сейчас о ней знаю? Знаю, что она пригласила к себе в Киев ученицу из Владивостока, причем взяла ее к себе домой. Потом эта ученица куда-то исчезла, а Марина уехала за границу. Я с ней пару раз встречалась на турнирах, она мне немного о себе рассказала, и я по ее словам сделала для себя такой вывод. Проблема Марины с девочкой состояла в том, что мы очень часто невольно в учениках повторяем себя. Мне повезло, я работала в сборной с самыми разными теннисистками, не было какой-то одной. Повезло и им, потому что я знала, как надо работать. Не то чтобы я в своей молодости тренировалась столько, сколько Курникова, нет, в мое время так себя не мучили. Но в то же время я прошла школу настоящего ежедневного нелегкого труда и понимала, как это необходимо. Я дружила с Уэйд, общалась с Кинг, которые умели "пахать", как никто, и, естественно, свое умение трудиться, как могла, старалась передать девочкам в сборной. У Марины обязательное желание работать в характере отсутствовало. Естественно, она не могла его требовать от своей девочки. И все оказалось впустую, потому что без умения истязать себя — чемпион не получается. Чему бы ты не научил, что бы не передал, но если нет фундамента из трудолюбия, никакой талант наверх не пробьется.

Еще раз замечу, что все это в области моих предположений. Правильную характеристику можно дать человеку только в том случае, если с ним вместе работаешь. А с того момента, как я перестала играть, отношения у нас с Мариной дальше не сложились. И все выводы по поводу ее ученицы я сделала из того, прежнего опыта нашего общения.

Марине всегда хотелось писать книги, картины, заниматься каким-то более романтическим делом, чем потеть на корте. Правильнее сказать, она желала оставаться прежде всего женщиной и, похоже, ей это удавалось лучше всего. Мечты у Марины были такие домашние, такие женские. Я всегда видела ее пушистой красивой кошечкой, в розовом пеньюаре лежащую на розовом диване, и которую все время хочется погладить.

Давно я ее не встречаю. Живя на Украине, сложно находиться в орбите большого тенниса. Москва вся горела и горит теннисом, а на Украине подобного бума нет, и это тоже причина, отчего она как тренер, как звезда потерялась. Жалко. Кстати, Марина единственная моя подруга из молодости, с кем я уже много лет не виделась. Почти всех довольно регулярно встречаю, знаю, что происходит с Аней Красько, ей нелегко жить в Ленинграде, вернее в Петербурге. Знаю, что происходит у всех, с кем играла. Лиля Карпова работает в Италии. Женя Бирюкова тоже в Италии. У Лены Гранатуровой маленькие дети, она трудится в Москве. Роза Исланова воспитывает двух будущих суперзвезд, точнее одну суперзвезду уже воспитала: Марата Сафина. Я в курсе дел и старшего для меня поколения — Лены Слепченко, Гали Бакшеевой, Тиу Партас-Киви много работала в Финляндии, но вернулась в Эстонию. А ее дочка — она постарше Кати — с родителями обратно не приехала, сказала: "Вы меня сначала вырвали из Эстонии, теперь хотите наоборот…" Жизнь есть жизнь, у каждого в ней своя судьба, а вот Марина как-то совсем ушла от меня.

А вот дальнейшая судьба Ивон Гулагонг оказалась и необычной и интересной. Ивон очень долго жила в Америке. Сразу после того как она разорвала со своим тренером и вышла замуж, Ивон переехала в Америку. А потом, лет пять назад, она вдруг вспомнила, что в ней течет кровь австралийских аборигенов, что у нее долг перед своей маленькой нацией, и уехала в Австралию. Ивон помогает аборигенам, а всем другим рассказывает об их жизни. У нее невероятно красивая дочь, которая сейчас тоже на пути к славе, правда, дороги с мамой у них разные. Дочь — неплохая актриса и, возможно, станет кинозвездой. Во всяком случае, девочка талантлива, играет в театре. Хотя муж Ивон англичанин с русской кровью, он тоже уехал вслед за женой в Австралию. Ивон выпустила книгу — не о теннисе, не о своей жизни, а о жизни аборигенов, об их проблемах. Ее, как и прежде, преследуют травмы, последний раз, когда мы играли ветеран-ский турнир в Америке, она порвала ахиллесово сухожилие.

Что касается денег, то с ними не густо, хотя она и была двукратной чемпионкой Уимблдона. Даже знаменитая Гулагонг не смогла себя теннисом обеспечить на всю оставшуюся жизнь, речь не идет о миллионах, какие есть, например, у Селеш или Пирс. Ивон выиграла один Уимблдон до рождения дочки, второй — после рождения. Гулагонг — единственная теннисистка, которая в таком порядке дважды выиграла Серебряную тарелку. Причем, если первый раз она победила в 1971 году, то второй — спустя почти десятилетие, в 1980-м. Теперь можно с уверенностью сказать: Ивон стала неповторимой страницей в истории тенниса.